Лирический герой Шевчука

Рок и КонтрКультура: лирический, герой, шевчука

Лирический герой Шевчука остается внутри Города, катарсиса не наступает, и его, и Город окружает непроглядная черная ночь. Лирический герой "Черного пса Петербурга" отождествляет себя с Мандельштамом, ставшим, в широком смысле слова, жертвой этого города:
Черный пес Петербург, ночь стоит у причала,
Скоро в путь, я не в силах судьбу отыграть.
В этой темной воде отраженье начала
Вижу я, и, как он, не хочу умирать.
В композиции Башлачева рефрен отсутствует, в композиции Шевчука рефрен есть — это повторяющаяся, магически завораживающая картина, объединяющая Город с вечной ночью:
Этот зверь
Никогда никуда не спешит.
Эта ночь
Никого ни к кому не зовет.
Молчащему и находящемуся "всегда в состоянье покоя" Городу противопоставляется в последнем рефрене живое, трепетное человеческое сердце: "Этот зверь!.. эта ночь?.. Только я, только ты, я — ты, я — ты, сердце, наше сердце живет, наше сердце поет..."
Стертая метафора "сердце поет", употребленная Шевчуком, при всей своей стилистической "неотделанности", снижающей общее впечатление от текста композиции, тем не менее выражает тот же мотив "спасения в творчестве", который у Башлачева запечатлен строчкой "В решетку страшных снов врезая шпиль строки".
Еще одна "петербургская" композиция Шевчука, также вошедшая в альбом "Черный пес Петербург", но впервые появившаяся в более раннем альбоме "Оттепель" называется "Ленинград".
Этой композиции предпослано своеобразное стихотворное вступление "Суббота", в котором переосмысливается пейзаж города, пространственно-временные реалии переплавляются в некое универсальное единство, которое автор трактует в гротескно-ироническом плане, воссоздавая атмосферу очередного "конца века":
Суббота... Икоту поднял час прилива.
Море стошнило прокисшей золой.
Город штормит, ухмыляется криво,
Штурмом взяв финскую финку залива,
Режется насмерть чухонской водой.
Здесь мотив противоборства воды как воплощения стихии природы и камня как символа искусственного города получает новое осмысление. Лотман пишет, что "в "петербургской картине" вода и камень меняются местами (речь идет о перверсии естественной семантики камня как олицетворения неподвижности — Т. Л.): вода вечна, она была до камня и победит его, камень же наделен временностью и призрачностью. Вода его разрушает".
Этот мотив берет свое начало в поэме "Медный всадник", где, как пишет Б. Томашевский, "возмущенная стихия мстит человеку, казнит народ и крушит все вокруг":
Ужасный день! Нева всю ночь
Рвалася к морю против бури...
...Но силой ветров от залива
Перегражденная Нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова...
Отметим, что у Шевчука "штормит" не Неву, а сам город, то есть воспроизводится эсхатологическая ситуация гибели Петербурга от наводнения, но она отличается от классической версии. Город олицетворяется, он "ухмыляется криво", подобно живому существу, одержимому инстинктом саморазрушения. Не Нева затопляет улицы, как у Пушкина ("Стояли стогны озерами, //И в них широкими реками // Вливались улицы..."), а сам город "берет штурмом" "финскую финку залива" и "режется насмерть чухонской водой". В этих строках Шевчука налицо инверсия традиционных для Петербургского текста ролей города (камня) и реки (стихии воды). Город предстает у этого автора как активное и притом разрушительное начало, в отличие от традиционного представления, наделяющего этими качествами Неву.
Олицетворение города продолжает разворачиваться в следующей строфе вступления:
Серое нечто с морщинистой кожей,
Усыпанной пепельной перхотью звезд,
Стонет и пьет одноглазая рожа.
Жалко скребется в затылке прохожий
Бледным потомком докуренных грез...
Этот Петербург резко отличается от величественной и мрачной картины, нарисованной в композиции "Черный пес Петербург", но для Шевчука таковы две ипостаси одного и того же города. Использование грубой, просторечной лексики ("ухмыляется", "рожа"), сниженные метафоры ("прокисшая зола", "пепельная перхоть звезд"), нарочитый антиромантизм помогают создать образ "усталого", "грязного" мегаполиса, доставшегося в наследство потомкам героев Гоголя и Достоевского. Город предстает нарочито приземленным, абсолютизируется его непарадная, изнаночная сторона. Этот Петербург состоит, кажется, исключительно из "углов".
Финал вступления к "Ленинграду" заставляет вспомнить романы "Труды и дни Свистонова" и "Козлиная песнь" "могильщика Петербургского текста" К. Вагинова. В предисловии к "Козлиной песни" Вагинов восклицает: "Петербург окрашен для меня с некоторых пор в зеленоватый цвет, мерцающий и мигающий, цвет ужасный, фосфорический. И на домах, и на лицах, и в душах дрожит зеленоватый огонек, ехидный и подхихикивающий"!.
У Шевчука возникает тема Петербурга как мертвого города, "кладбища культуры":
Кладбище. Небо, хлебнув политуры,
Взракетило дыбом антенны волос.
Мне снится поток сумасшествий. С натуры
Пушкин рисует гроб всплывший культуры,
Медный Петр добывает стране купорос.
Тема Петербурга-кладбища задается с первых строк романа Вагинова "Труды и дни Свистонова", причем у него, как и у Шевчука, образ "города мертвых" связан с водным пространством, а сама тема смерти получает вполне будничное освещение: "Канал протекал позади дома, в котором жил Свистонов. Весной на канале появлялись грязечерпалки, летом — лодки, осенью — молодые утопленницы".
В анализируемой строфе Шевчука гротескный карнавал достигает апогея. Пушкин и Петр, символы города предстают здесь в пародийно-сниженном ключе.
"Солнце русской поэзии" становится гробовщиком культуры (эта строка вновь отсылает к тексту "Медного всадника": "Гроба с размытого кладбища // Плывут по улицам! Народ // Зрит божий гнев и казни ждет").
Высшей точкой, pointe "потока сумасшествий" становится переосмысленный образ демиурга города, "гения места", "державца полумира", обретающий в изменившейся реальности чисто утилитарное назначение. Император, гордо мечтавший "в Европу прорубить окно", занят будничным и прозаическим делом. Причем это новое призвание Петра — "добывать стране купорос" — лишь подчеркивает общий апокалиптический характер происходящего.
Мрачность вступления, однако, снимается в тексте композиции "Ленинград", где петербургская весна предстает, несмотря на все свои негативные стороны, как жизнеутверждающий символ.
В первой строфе, как и во вступлении, возникает пейзаж Петербурга, но он имеет — в сравнении с пейзажем "Субботы" — противоположный эмоциональный заряд:
А в каналах вода отражает мосты,
И обрывы дворцов, и колонны-леса,
И стога куполов, и курятник-киоск,
Раздающий за так связки вяленых роз...
Здесь мы видим традиционный образ исторического Петербурга (ср. у Пушкина во вступлении к "Медному всаднику":
По оживленным берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен...
Однако несмотря на четкую связь с традицией, образ исторического Петербурга у Шевчука неразрывно связан с современностью, поэтому на равных с "обрывами дворцов" в его тексте существует и "курятник-киоск". Ироническая метафора "связки вяленых роз" может быть воспринят как "осовремененное отражение" пушкинской строки "девичьи лица ярче роз".
Интересно, что у Шевчука подчеркивается фантасмагоричность города, возникшего из борьбы стихии и культуры, реализованной в петербургском мифе как антитеза воды и камня. Лотман отмечает, что "петербургский камень — артефакт, а не феномен природы". Шевчук переосмысливает тему искусственного, "умышленного" города, возникшего на пустынном и ровном, лишенном особых красот природы, месте. Поэтому "искусственная", "вторая" природа в Петербурге как бы замещает собой естественную природную среду. Дворцы и колонны наделяются в тексте композиции признаками "природных", "диких" образований: дворцы становятся утесами, обрывающимися к воде, колонны предстают каменным лесом, метафора "стога куполов" неожиданно вносит в урбанизированную среду элемент деревенского пейзажа.
Образ города-призрака, города-миража возникает из столкновения двух планов бытия: с одной стороны, здесь можно "прочитать" некий "сон природы о несуществующем городе", с другой стороны — "сон каменного города о несуществующей природе". Семантика отражения, зеркальности делает эти два плана взаимопроникающими.
Композиция обильно "населена" реалиями города на Неве "С окнами, парками, львами, титанами, // Липами, сфинксами, медью, "аврорами"..."
В пестром перечислении прослеживается тенденция автора к смешению различных временных планов, когда не выделяется в особенности ни один из них. В данном контексте "авроры", олицетворяющие октябрьский переворот 1917 года, мирно соседствуют с относящимися совсем к другим историческим эпохам "медью" и "титанами" (вновь "Медный всадник") и "сфинксами" (здесь возможна отсылка к блоковскому стихотворению "Она пришла из дикой дали..." и к образу России-сфинкса из "Скифов"). Неконфликтное сосуществование данных историко-культурных реалий в тексте композиции объясняется тем, что они как бы "прослаиваются" и обрамляются "нейтральными" городскими приметами — "окна", "парки", "липы".
По жанру "Ленинград" может быть отнесен к посланию, поскольку значительное место в тексте композиции занимает прямое обращение лирического героя к персонифицированному городу:
Эй, Ленинград, Петербург, Петроградище,
Марсово пастбище. Зимнее кладбище!..
Данное обращение можно сравнить с обращением в торжественной оде Петербургу во вступлении к пушкинской поэме ("Люблю тебя, Петра творенье..."). Несмотря на различную стилистическую окрашенность (возвышенная речь Пушкина, контрастирующая с фамильярной иронией Шевчука), в обоих текстах можно выделить черты сходства, поскольку в них упоминаются исторически значимые топосы северной столицы: и "воинственная живость // Потешных Марсовых полей" (у Шевчука — характерное ироническое переименование "Марсово пастбище"), и "царски