Рок-поэзия и традиции Петербурга

Рок и КонтрКультура: рок-поэзия, традиции, петербурга

До сих пор мы рассматривали лишь ¬тексты рок-поэзии Б. Гребенщикова как наиболее характерные и наиболее "встроенные" в культурный контекст. Но рок-культура не исчерпывается именем Гребенщикова. Интерес представляет и творчество Юрия Шевчука (группа "ДДТ"), и поэтические опыты Александра Башлачева. Лучшие произведения этих авторов созданы в Ленинграде-Петербурге, городе, ставшем "колыбелью русской рок-революции" 80-х годов.
Наиболее интересными в поэтическом отношении с точки зрения соотнесенности рок-поэзии с традицией представляются тексты Башлачева, Шевчука и Гребенщикова, посвященные Петербургу и являющиеся попыткой рок-поэтов по-своему осмыслить основные аспекты Петербургского текста русской литературы.
Здесь будет сделана попытка рассмотреть, как отразился Петербургский миф в текстах композиций этих авторов, в каких отношениях находятся они к Петербургскому тексту русской литературы.
В.Н. Топоров отмечает в работе "Петербург и "Петербургский текст русской литературы" (Введение в тему)", что и призрачный миражный Петербург ("фантастический вымысел", "сонная греза"), и его (или о нем) текст, своего рода "греза о грезе", тем не менее принадлежат к числу тех сверхнасыщенных реальностей, которые немыслимы без стоящего за ними целого и, следовательно, уже неотделимы от мифа и всей сферы символического."
Топоров выделяет в Петербургском тексте субстратные элементы природной и духовно-культурной сферы. Природа тяготеет к горизонтальной плоскости, к разным видам аморфности, кривизны и косвенности, к связи с низом (земля и вода);
культура — к вертикали, четкой оформленности, прямизне, устремленности вверх (к небу, солнцу). Переход от природы к культуре выступает в Петербургском тексте как один из вариантов спасения. Особое значение для духовно-культурной сферы имеют мифы и предания, пророчества, литературные произведения и памятники искусств, фигуры петербургской истории и литературные персонажи (одна из несомненных функций Петербургского текста — поминальный синодик по погибшим в Петрополе, ставшем для них подлинным Некрополем), все варианты спиритуализации и очеловечивания города.
Среди типов петербургских мифов четко выделяется оппозиция "божественное" — "дьявольское". В легенде, мифе о Петербурге город уподобляется живому существу, которое было вызвано к жизни роковыми силами и столь же роковыми силами может быть низвергнуто в прародимый хаос. "В одном случае силы, вызвавшие Петербург к жизни, имеют божественный характер, это Провидение в своих благих намерениях одарило россиян городом, с которым отныне связывается представление о славе Отечества. В другом случае силы, вызвавшие Петербург к жизни, интерпретируются как проявление зла, как силы, губительные по отношению к национальному началу и, следовательно, антинародные и антибожеские", — пишет Л.Долгополов в статье "Миф о Петербурге и его преобразование в начале века"
В литературе различаются следующие наиболее общие типы петербургских мифов: миф творения ("основной" тетический миф о возникновении города), исторические мифологизированные предания, связанные с императорами, видными историческими деятелями, персонажами-покровителями, святыми в народном мнении и т.п. (Петр, Иоанн Антонович, Екатерина II, Павел, Александр I, Николай II; Меньшиков, Аракчеев, Распутин; Ксения, Иоанн Кронштадтский и др.), эсхатологические мифы о конечной катастрофической гибели города (начало которым положено канонической фразой царицы Авдотьи "Петербургу быть пусту"), литературные мифы (Пушкин, Гоголь, Достоевский, Блок), мифы "явлений" (Петра, Павла, Ксении, некоего неизвестного лица, выделяющегося своими свойствами, и т.п.), а также "урочищные" и "культовые" мифы, привязанные к "узким" локусам, среди которых выделяется фальконетовский монумент Петра.
Самый устойчивый из петербургских мифов связан с монументом Петра, и этот миф, в известной степени объединивший и "верхи", и "низы", сам стал источником целого мифологического комплекса, в котором слиты отдельные типы мифов.
Образ Петербурга в Петербургском тексте во многом строится как мифологизированная антимодель Москвы, которая отличается конкретной и заземленной реальностью в отличие от отвлеченности, нарочитости, фантомности "вымышленного", "умышленного" Петербурга.
В.Н. Топоров следующим образом характеризует наиболее значительные в свете Петербургского текста имена: "Пушкин и Гоголь как основатели традиции; Достоевский как ее гениальный оформитель, сведший воедино в своем варианте Петербургского текста свое и чужое, и первый сознательный строитель Петербургского текста как такового; Андрей Белый и Блок как ведущие фигуры того ренессанса петербургской темы, когда она стала уже осознаваться русским интеллигентным обществом; Ахматова и Мандельштам как свидетели конца и носители памяти о Петербурге, завершители Петербургского текста; Вагинов как закрыватель темы Петербурга, "гробовых дел мастер", что в "объектном" тексте города сочетается рациональное, логико-дискурсивное, историческое и философское, умопостигаемое дискретное с иррациональным, художественным, интуитивно-мистическим непрерывным. Этим объясняется то, что "мастера "петербургской" историософии поэты по преимуществу — будь то Пушкин, Тютчев, Достоевский, Анненский, Блок, Белый, Гумилев, Волошин, Мандельштам, Ахматова, Вагинов или славянофилы и западники, Анциферов, Фетютов, Даниил Андреев." Именно поэтому, считает Топоров, в своих текстах о Петербурге "эти мастера так близко и вовсе не редко подходят к мистическому слою и, томимые трансфизической тревогой, прорываются сквозь завесу эмпирии "исторического" в пространство метаистории..."
Для русской литературы тема Петра и Петербурга стала совершенно особой темой, не имевшей прямых аналогий ни в одной из европейских литератур. В сознании писателей и XIX, и XX века Петербург стал средоточием не только особенностей, но и противоречий русского исторического развития в новое время. Немаловажное значение имеет тот факт, что и писатели, и поэты настойчиво стремятся обозначить произведения, входящие в Петербургский текст, именно как "петербургские", — отмечает Топоров. — Эпитет "петербургский" является своего рода элементом самоназвания петербургского текста: ср. жанроопределяющие подзаголовки "Медного Всадника" ("Петербургская повесть") и "Двойника" ("Петербургская поэма"), ср. также "Петербургские сновидения", рано закрепившееся название гоголевского цикла "Петербургские повести", рассказ Некрасова "Петербургские углы", появившийся в сборнике "Физиология Петербурга". В XX веке продолжается та же тенденция: "Петербургская поэма", цикл из двух стихотворений Блока (1907) в альманахе с характерным названием "Белые ночи", "Петербургские дневники" Гиппиус, "Петербургские строфы" Мандельштама, "Петербургская повесть" как название одной из частей "Поэмы без героя" Ахматовой и т.д. Спецификация "петербургский" как бы задает некое кроссжанровое единство многочисленных текстов русской литературы.
Как уже отмечалось, Петербургский текст и, соответственно, петербургский миф неотделим от образа создателя города.
"В народных преданиях Петр — антихрист, порождение Сатаны, подмененный царь. Город, основанный им, не русский (то есть не истинный, противоестественный) город, его удел — исчезнуть с лица земли. В письменной литературе, напротив, Петр — личность исключительная, герой, титан, полубог. Город, основанный им, есть великое дело, которому суждено существовать в веках."8 Основные направления мифа о Петербурге четко выделились уже к середине XVIII века, а в XIX и XX столетиях углубились и получили новые нюансы.
В "Медном всаднике" Пушкин выступает последним певцом светлой, величественной стороны Петербурга и первым представителем письменной литературы, воплотившим в реальных художественных чертах его роковую и трагическую роль в судьбе человека, — отмечает Долгополов. Светлому, величественному городу вступления соответствует в тексте поэмы все тот же город, но как мрачный, роковой, губительный символ.
Петербургский текст и петербургский архитектурный пейзаж взаимозависимы и взаимно обусловливают друг друга. Памятник Фальконе становится в XX веке источником приписывания городу двух покровителей: Петра и его двойника-антагониста — Змея. "Из многих примеров укажем на стихотворение Брюсова "к Петрограду" ("Город Змеи и Медного всадника...") Петру передаются атрибуты его двойника-противника — "И мудростью подобен змию Веселый царь..."
Сакральная роль памятника Петра отмечена и Даниилом Андреевым, согласно концепции которого Медный всадник в Петербурге является своеобразной "точкой пересечения" верхних и нижних миров, "инфра-" и "мета-Петербурга", причем Змей выступает как символ необузданной, грозной стихии, способной поглотить своего державного властителя.
В стихотворении Блока "Петр" (1904) "веселый царь" и Змей делят власть над призрачным, миражным городом:
Сойдут глухие вечера,
Змей расклубится над домами,
В руке протянутой Петра
Запляшет факельное пламя..."
Особенность Петербурга в том, что он сначала осмысляется как художественный текст вообще, это "город гениальных декораций — для всего, что свершилось в нем и великого, и малого, и прекрасного, и отвратительного он умел дать надлежащую оправу."
Метафора "Петербург — книга" сопутствовала всей истории апологии города, именно она определяет ряд устойчивых параллелей стиха и архитектуры в поэзии XIX и XX веков. "В "Петербургский текст" входят, занимая в нем важное место и произведения других искусств, главным образом, конечно, памятник Фальконе, и иные скульптурные и архитектурные памятники и ансамбли города."
Среди параметров Петербургского текста Топоров выделяет и особые ситуации: "Из соотношения противопоставленных частей внутри природы и культуры и возникают типично петербургские ситуации: с одной стороны, темно-призрачный хаос, в котором ничего с определенностью не видно, кроме мороков и размытости, предательского двоения, где сущее и не-сущее меняются местами, прит